Скачать книги категории «Биографии»

Бэнкси – самый загадочный, самый обсуждаемый и самый востребованный художник в мире. Яркий представитель андеграунда и стрит-арта. Его называют величайшим мастером уличного искусства. Его бунтарские работы окрашены своеобразным черным юмором по отношению к социальным и политическим аспектам современного общества.

Его работами владеют многие мировые знаменитости: Анджелина Джоли, Брэд Питт, Кейт Мосс, Джуд Лоу и другие.

Альбом содержит все знаковые произведения неординарного художника: картины, трафареты и инсталляции, многие из которых ранее нигде не публиковались.

Это издание, созданное в сотрудничестве с Pest Control, группой, которая управляет всем, что касается Бэнкси, является настолько официальным и авторизованным, насколько может быть любая работа мастера.

Дэвид Финчер – один из самых гениальных режиссеров нашего времени. Его фильмы – головоломки, загадки, хитросплетения тайн и уловок. Он виртуозно манипулирует зрителем, водит за нос и заставляет лихорадочно всматриваться в экран в поисках подсказок. Каждая его история – изощренный лабиринт, из которого не хочется выбираться. Все его герои – кукловоды и марионетки.

Эта книга – исследование его творчества, история становления как режиссера. Каждый его фильм становится очередным фрагментом в бесконечной мозаике портрета виртуоза триллера Дэвида Финчера.

Новая книга серии «Жизнь замечательных моряков» рассказывает о выдающемся моряке и адмирале Арсении Григорьевиче Головко. За свою жизнь Арсению Григорьевичу довелось служить в различных должностях на всех флотах нашей Великой Родины-Балтийском, Северном, Черноморском и Тихоокеанском, а также и на двух флотилиях, Каспийской и Амурской.

Пришлось Арсению Григорьевичу встретиться с фашизмом впервые в далёкой Испании. Человек, никогда не мечтавший о море, родившийся вдали о него, терский казак из станицы Прохладной, Арсений Григорьевич в совершенстве овладел профессией моряка. И где бы ни пришлось служить, Арсений Григорьевич всегда честно выполнял свой долг перед Родиной. И сегодня, как никогда заветом звучат слова адмирала Арсения Григорьевича Головко «…Бдительность – это закон нашего времени, созданный опытом истории. А в этот опыт входят и события, связанные с началом Великой Отечественной войны, о которых каждый из нас обязан не столько вспоминать, сколько помнить. Помнить всегда!».

В основе книги – воспоминания о промышленно-хозяйственном строительстве России в так называемом Донецком бассейне. Автор сам не только свидетель, но и участник этого строительства, проработавший в Бассейне в течение тридцати лет. Донецкий бассейн, как известно, занимал огромную территорию каменноугольных отложений, включающую части Харьковской и Екатеринославской губерний и часть Области Войска Донского. В Донецком бассейне была сосредоточена самая большая в России добыча каменного угля и выплавка чугуна. Бассейн тяготел к Харькову как к месту средоточия общественно-промышленных и большинства частных и казенных распорядительных органов, обслуживающих всю южную тяжелую промышленность.

Содержанием повествования являются не только личные воспоминания автора о жизни работавших вместе с ним инженеров-строителей и руководителей предприятий, а также рабочих-шахтеров, но и воспоминания о тех характерных чертах и особенностях, которые представляла общественная и промышленная жизнь этого богатейшего края России от 1890 до 1914 гг. Это было время исключительных по государственному значению событий, как в хозяйственной, так и в политической жизни страны.

В третьем выпуске биобиблиографического словаря представлены данные о российских и зарубежных исследователях Русского зарубежья, включающие информацию о датах их жизни, образовании, профессиональном пути, научной деятельности. В соответствии с направленностью словаря, приводятся сведения о диссертационных исследованиях, научных публикациях, проектах, имеющих отношение к теме Русского зарубежья.

The third issue of the biobibliographical reference book contains reference information about Russian and foreign researchers of Russian diaspora including their dates of life, education, professional activities, research work. According to the subject of the reference book it contains information about theses, research publications, projects related to the research of Russian diaspora.

Эта невероятная женщина была уверена, что родилась вместе с мексиканской революцией. Её железная воля помогала ей преодолевать недуги, её талант открыл миру яркие краски родной Мексики, а трепещущее сердце – сокровенные переживания любящей женщины.

Книга написана в форме дневника Фриды Кало, акцент сделан на реальных фактах из биографии художницы.

Для среднего и старшего школьного возраста.

Книга – вспышка! Необычная личность Энди Уорхола, создавшего поп-арт, показана во всём его противоречивом обаянии. Он утверждал, что богатые и бедные должны покупать одно и тоже, потому что искусство тоже товар… Обожал шопинг, снимал кино, изображал звёзд кино и селебрити, и стал первым художником, которого вдохновили консервные банки. Отличная книга для первого знакомства с современным искусством.

Для среднего и старшего школьного возраста.

Эта книга представляет собой документальную историю противостояния власти и Андрея Дмитриевича Сахарова, ставшего символом морального сопротивления тоталитарному режиму. На Сахарова была обрушена вся мощь советской государственной машины: аппарат ЦК КПСС, КГБ и целая армия партийных пропагандистов, но он выстоял и победил. В книге представлены докладные и информационные записки, справки КГБ, рабочие записи заседаний Политбюро и решения ЦК о правозащитной деятельности Сахарова. Многие документы публикуются впервые.

Рассчитанная на вдумчивого читателя, книга богато иллюстрирована и снабжена вступительными статьями, погружающими в тему, обширными комментариями по тексту документов и аннотированным указателем имен.

«Наш „Спартак“ – великий клуб, это знают все вокруг!»

В этой книге собраны самые интересные и знаменательные факты о жизни «Спартака».

Здесь вы найдёте всё, что вы ещё не знали о великой команде, её выдающихся легионерах и не только.

Император Александр I – одна из самых странных, загадочных, возможно, одна из самых недооцененных фигур отечественной истории… Отчасти, он сам, конечно, «виноват» в сотворении такой репутации о себе: был странным, сложным, скрытным человеком; несомненно, мог видеть и сознавать многое, честно искал правду, искренне поверил в Бога, свет веры хотел понести по Земле… и не сумел сделать почти ничего. Монархам грех жаловаться на невнимание исследователей, и Александр Павлович не исключение. Библиография о нём огромна, дотошные люди прошлись по его жизни чуть ли не с хронометром, попутно описали судьбы других людей, так или иначе пересекшиеся с судьбой государя. Так стоит ли тысячу раз изученное, разложенное по полочкам и препарированное – изучать в тысячу первый?.. Стоит! Немалого стоит, если целью исследования сделать не анализ, а синтез, если постараться увидеть человеческое бытие не как отрезок времени, но как отражение вечности, как отзвук и предчувствие разных сторон истории.

«Я начинаю, заявляя моему читателю, что во всем, что сделал я в жизни доброго или дурного, я сознаю достойный или недостойный характер поступка, и потому я должен полагать себя свободным. Учение стоиков и любой другой секты о неодолимости Судьбы есть химера воображения, которая ведет к атеизму. Я не только монотеист, но христианин, укрепленный философией, которая никогда еще ничего не портила. Я верю в существование Бога – нематериального творца и создателя всего сущего; и то, что вселяет в меня уверенность и в чем я никогда не сомневался, это что я всегда могу положиться на Его провидение, прибегая к нему с помощью молитвы во всех моих бедах и получая всегда исцеление. Отчаяние убивает, молитва заставляет отчаяние исчезнуть; и затем человек вверяет себя провидению и действует…»

«Я прибыл в Анкону вечером 25 февраля 1744 года и остановился в лучшей гостинице города. Довольный своей комнатой, я сказал хозяину, что хочу заказать скоромное. Он ответил, что в пост христиане едят постное. Я ответил, что папа дал мне разрешение есть скоромное; он просил показать разрешение; я ответил, что разрешение было устное; он не хотел мне поверить; я назвал его дураком; он предложил остановиться где-нибудь в другом месте; это последнее неожиданное предложение хозяина меня озадачило. Я клянусь, я ругаюсь; и вот, появляется из комнаты важный персонаж и заявляет, что я неправ, желая есть скоромное, потому что в Анконе постная еда лучше, что я неправ, желая заставить хозяина верить мне на слово, что у меня есть разрешение, что я неправ, если получил такое разрешение в моем возрасте, что я неправ, не попросив письменного разрешения, что я неправ, наградив хозяина титулом дурака, поскольку тот волен не желать меня поселить у себя, и, наконец, я неправ, наделав столько шуму. Этот человек, который без спросу явился вмешиваться в мои дела и который вышел из своей комнаты единственно для того, чтобы заявить мне все эти мыслимые упреки, чуть не рассмешил меня…»

«Мне 23 года. На следующую ночь я должен был провести великую операцию, потому что в противном случае пришлось бы дожидаться полнолуния следующего месяца. Я должен был заставить гномов вынести сокровище на поверхность земли, где я произнес бы им свои заклинания. Я знал, что операция сорвется, но мне будет легко дать этому объяснение: в ожидании события я должен был хорошо играть свою роль магика, которая мне безумно нравилась. Я заставил Жавотту трудиться весь день, чтобы сшить круг из тринадцати листов бумаги, на которых нарисовал черной краской устрашающие знаки и фигуры. Этот круг, который я называл максимус, был в диаметре три фута. Я сделал что-то вроде жезла из древесины оливы, которую мне достал Джордже Франсиа. Итак, имея все необходимое, я предупредил Жавотту, что в полночь, выйдя из круга, она должна приготовиться ко всему. Ей не терпелось оказать мне эти знаки повиновения, но я и не считал, что должен торопиться…»

«Что касается причины предписания моему дорогому соучастнику покинуть пределы Республики, это не была игра, потому что Государственные инквизиторы располагали множеством средств, когда хотели полностью очистить государство от игроков. Причина его изгнания, однако, была другая, и чрезвычайная. Знатный венецианец из семьи Гритти по прозвищу Сгомбро (Макрель) влюбился в этого человека противоестественным образом и тот, то ли ради смеха, то ли по склонности, не был к нему жесток. Великий вред состоял в том, что эта монструозная любовь проявлялась публично. Скандал достиг такой степени, что мудрое правительство было вынуждено приказать молодому человеку отправиться жить куда-то в другое место…»

«Я увидел на холме в пятидесяти шагах от меня пастуха, сопровождавшего стадо из десяти-двенадцати овец, и обратился к нему, чтобы узнать интересующие меня сведения. Я спросил у него, как называется эта деревня, и он ответил, что я нахожусь в Валь-де-Пьядене, что меня удивило из-за длины пути, который я проделал. Я спроси, как зовут хозяев пяти-шести домов, видневшихся вблизи, и обнаружил, что все те, кого он мне назвал, мне знакомы, но я не могу к ним зайти, чтобы не навлечь на них своим появлением неприятности. Я увидел дворец семьи Гримани, старейшина которой, бывший тогда Государственным Инквизитором, должен был там сейчас находиться, и мне не следовало ему показываться. Я спросил у пастуха, кому принадлежит красный дом, который виден в некотором отдалении, и мое удивление было велико, когда я узнал, что это дом человека, называемого Капитаном провинции, который был начальником сбиров. Я попрощался с крестьянином и машинально спустился с холма. Непостижимо, но я направился к этому ужасному дому, от которого, натурально и по всей логике, должен был бы бежать…»

«Эта авантюристка была римлянка, довольно молодая, высокого роста, хорошо сложена, с черными глазами и кожей поразительной белизны, но той искусственной белизны, что свойственна в Риме почти всем галантным женщинам, и которая так не нравится лакомкам, любящим прекрасную природу. У нее были привлекательные манеры и умный вид; но это был лишь вид. Она говорила только по-итальянски, и лишь один английский офицер по фамилии Уолпол поддерживал с ней беседу. Хотя он ко мне ни разу не обращался, он внушал мне дружеские чувства, и это не было только в силу симпатии, поскольку, если бы я был слеп или глух, с сэром Уолполом мне было бы ни жарко ни холодно…»

«– Вчера, – сказала мне она, – вы оставили у меня в руках два портрета моей сестры М. М., венецианки. Я прошу вас оставить их мне в подарок. – Они ваши. – Я благодарна вам за это. Это первая просьба. Второе, что я у вас прошу, это принять мой портрет, который я передам вам завтра. – Это будет, мой дорогой друг, самое ценимое из всех моих сокровищ; но я удивлен, что вы просите об этом как о милости, в то время как это вы делаете мне этим нечто, что я никогда не осмеливался бы вас просить. Как я мог бы заслужить, чтобы вы захотели иметь мой портрет?..»

«В десять часов утра, освеженный приятным чувством, что снова оказался в этом Париже, таком несовершенном, но таком пленительном, так что ни один другой город в мире не может соперничать с ним в праве называться Городом, я отправился к моей дорогой м-м д’Юрфэ, которая встретила меня с распростертыми объятиями. Она мне сказала, что молодой д’Аранда чувствует себя хорошо, и что если я хочу, она пригласит его обедать с нами завтра. Я сказал, что мне это будет приятно, затем заверил ее, что операция, в результате которой она должна возродиться в облике мужчины, будет осуществлена тот час же, как Керилинт, один из трех повелителей розенкрейцеров, выйдет из подземелий инквизиции Лиссабона…»

«Погомас, который в Генуе назвался Пассано, поскольку все его знали, представил мне свою жену и свою дочь, некрасивых, грязных и наглых. Я быстро от них избавился, чтобы наскоро пообедать с моей племянницей и отправиться сразу к маркизу Гримальди. Мне не терпелось узнать, где обитает Розали. Лакей сенатора сказал мне, что его светлость находится в Венеции, и что его не ждут раньше конца апреля. Он отвел меня к Паретти, который женился через шесть или семь месяцев после моего отъезда. Сразу меня узнав, он показал, что рад меня видеть, и покинул свою контору, чтобы пойти представить меня своей жене, которая при виде меня испустила крик восторга и кинулась ко мне с распростертыми объятиями. Минуту спустя он нас покинул, чтобы пойти заняться своими делами, попросив жену представить мне свою дочь…»

«Как раз у дверей дома мы встречаем двух сестер, которые входят с видом скорее спокойным, чем грустным. Я вижу двух красавиц, которые меня удивляют, но более всего меня поражает одна из них, которая делает мне реверанс: – Это г-н шевалье Де Сейигальт? – Да, мадемуазель, очень огорчен вашим несчастьем. – Не окажете ли честь снова подняться к нам? – У меня неотложное дело…»

«Я вхожу в зал с прекрасной донной Игнасией, мы делаем там несколько туров, мы встречаем всюду стражу из солдат с примкнутыми к ружьям штыками, которые везде прогуливаются медленными шагами, чтобы быть готовыми задержать тех, кто нарушает мир ссорами. Мы танцуем до десяти часов менуэты и контрдансы, затем идем ужинать, сохраняя оба молчание, она – чтобы не внушить мне, быть может, желание отнестись к ней неуважительно, я – потому что, очень плохо говоря по-испански, не знаю, что ей сказать. После ужина я иду в ложу, где должен повидаться с Пишоной, и вижу там только незнакомые маски. Мы снова идем танцевать, пока, наконец, не поступает разрешение танцевать фанданго, и вот мы с моей pareja – партнершей, которая танцует его замечательно, и удивлена тем, что столь хорошо ведома иностранцем. В конце этого танца, полного соблазна, который зажег нас обоих, я отвожу ее в место, где подают освежительные напитки, спрашиваю, довольна ли она, и говорю, что настолько влюблен в нее, что умру, если она не найдет способ осчастливить меня и не сообщит его мне, заверив, что я человек, готовый на любой риск…»

«Решившись заранее провести шесть месяцев в Риме в полном спокойствии, занимаясь только тем, что может мне предоставить знакомство с Вечным Городом, я снял на следующий день по приезде красивые апартаменты напротив дворца посла Испании, которым сейчас был монсеньор д’Аспурю; это были те апартаменты, что занимал учитель языка, у которого я брал уроки двадцать семь лет назад, когда был на службе у кардинала Аквавива. Хозяйкой этого помещения была жена повара, который приходил с ней спать только раз в неделю. У нее была дочь шестнадцати-семнадцати лет, которая, несмотря на свою кожу, может быть слишком смуглую, была бы весьма красива, если бы оспа не лишила ее одного глаза. Она носила на этом месте искусственный, который был другого цвета и больше, что делало лицо неприятным. Эта девушка, которую звали Маргарита, не произвела на меня никакого впечатления; но, несмотря на это, я не мог помешать себе сделать ей подарок, дороже которого ей не мог быть никакой другой. Тогда в Риме находился англичанин, окулист, по имени шевалье Тейлор, обитавший на той же площади…»

«Происхождение моей семьи восходит к четырнадцатому веку и начинается с некоего Пецоло деи Гоцци. Генеалогическое древо, надлежащим образом затянутое паутиной, покрытое пылью, изъеденное червями, без рамы, но и без противоречий, подтверждает эти сведения. Не будучи испанцем, я никогда не обращался ни к какому генеалогисту за получением более раннего происхождения. Где-то есть исторические памятники, из которых точно можно понять, что моя семья происходит от неких Гоцце из Рагузы, основателей этой античной республики. В истории Бергамо отмечено, что Пецоло деи Гоцци был отмечен сенатом Венеции за то, что положил свою жизнь и свое имущество на борьбу против миланцев, поддержав свою провинцию с ее непобедимым и чрезвычайно милосердным руководством. Гоцци, став гражданами Венеции, возвели обиталища в этом городе для своих живых и своих мёртвых, как это можно видеть на улице и в церкви Сан-Касиано…»

Я мечтал написать книгу о творческой работе Московского Художественного театра за двадцать пять лет его существования и о том, как работал я сам, один из его деятелей. Но вышло так, что последние годы я провел с большею частью труппы нашего театра за границей, в Европе и Америке, и эту книгу мне пришлось написать там, по предложению американцев, и издать в Бостоне на английском языке, под заглавием «My life in art». Это значительно изменило мой первоначальный план и помешало мне высказать очень многое из того, чем мне хотелось поделиться с читателем. К сожалению, при нынешнем положении нашего книжного рынка я не имел возможности существенно дополнить эту книгу, увеличив ее объем, а потому должен был опустить многое из того, что вспоминалось, когда я оглядывался на свою жизнь в искусстве. Я не мог воскресить для читателя образы многих людей, работавших вместе с нами в Художественном театре, из которых одни находятся в полноте сил и поныне, других уже нет на свете. Я не мог говорить полнее о режиссерской работе и всей сложной деятельности в театре Владимира Ивановича Немировича-Данченко и о творчестве других моих сотоварищей по работе, актеров Московского Художественного театра, которая отражалась и на моей жизни. Я не мог помянуть деятельности служащих и рабочих театра, с которыми мы многие годы жили душа в душу, которые любили театр и вместе с нами приносили ему жертвы. Я не мог даже назвать по имени многих друзей нашего театра – всех тех, которые своим отношением к нашему делу облегчали наш труд и как бы создавали атмосферу, в которой протекала наша деятельность.

Словом, в настоящем своем виде эта книга уже никоим образом не является историей Художественного театра. Она говорит только о моих художественных исканиях и представляет собою как бы предисловие к другой моей книге, где я хочу передать результаты этих исканий – разработанные мною методы актерского творчества и подходов к нему.

К. Станиславский